Кошатники против собачников

Миссисипи Иосифа Бродского, Булька Владимира Маяковского, Бокс Второй Владимира Набокова и другие питомцы русских писателей и поэтов из двух непримиримых лагерей – кошатников и собачников. 

Кошатники

Надежда Тэффи

Тэффи, написавшая целую кошачью книгу про Тигрокота и Белолапку, была большой любительницей кошек. Более того, она не могла простить другим людям равнодушное к ним отношение: «Для меня человек, не любящий кошек, всегда подозрителен, с изъяном, наверное. Люди для меня делятся на тех, кто любит кошек и кто их не любит. Человек, не любящий кошек, никогда не станет моим другом. И наоборот, если он кошек любит, я ему много за это прощаю и закрываю глаза на его недостатки». 

Иосиф Бродский

Для Иосифа Бродского коты были буквально тотемными животными – он любил рисовать их, использовать кошачьи словечки в речи и даже признавался в своей мечте стать котом. 

Коты стали и героями его поэзии. Одному из них, котёнку Пасу, Бродский посвятил целую оду: 

О синеглазый, славный Пасик! 

Побудь со мной, побудь хоть часик. 

Смятенный дух с его ворчаньем 

Смири своим святым урчаньем. 

Позволь тебя погладить, то есть 

Воспеть тем самым, шерсть и доблесть. 

Весь, так сказать, триумф природы, 

О честь и цвет твоей породы! 

Конечно, коты жили и у поэта дома. В Петербурге – Кошка в белых сапожках, уже в эмиграции – Большой Рыжий. Самым известным котом Бродского стал Миссисипи, который появился у него в Нью-Йорке.

Миссисипи был предметом гордости Бродского, и особо значимым гостям поэт предлагал в знак уважения его разбудить. Миссисипи сопровождал Бродского в поездках за город, где увлечённо носился за белками. Когда поэт умер, Миссисипи очень тосковал по нему и ещё долгое время продолжал одиноко спать в его кресле. 

Марина Цветаева

Первым котом Марины Цветаевой был чёрный Васька, о котором она вспоминала в дневнике: «Мы вновь и вновь обегаем дом, взлетаем на антресоли, по нашей лестнице – когда-то мы увидим её? Чёрный Васька, взъерошенный от объятий, тоже, как и мы, в дорожной лихорадке. Весь багаж обнюхан им поштучно. Кот напутствует вещи в иные края и дома». 

Когда Цветаева вышла замуж за Сергея Эфрона, у них жили сначала Кусака, а потом Атос: «Серый пушистый дымчатый зеленоглазый кот развалился на моем письменном столе. Огромный кот возлежит на спине, чуть извернувшись, лапы – кверху, наслаждаясь сном, как только кошки умеют. Отрешённо. Самозабвенно». Одному из любимых котов, который прожил в доме Цветаевой всего три дня, а потом ушёл и не вернулся, она посвятила стихотворение: 

Свернись в оранжевый клубок 

Мурлыкающим телом, 

Спи, мой кошачий голубок, 

Мой рыжий с белым! 

Ты пахнешь шерстью и зимой, 

Ты – вся моя утеха. 

Переливающийся мой 

Комочек меха. 

Владислав Ходасевич

По воспоминаниям Владислава Ходасевича, его первыми словами были «Кыс, кыс». Так началась любовь к кошкам, которая, как писал поэт, «проходит через всю мою жизнь и меня радует, что с их стороны пользуюсь я взаимностью. Мне нравится заводить с ними летучие уличные знакомства и, признаюсь, моему самолюбию льстит, когда бродячий и одичалый кот по моему зову подходит ко мне, жмётся к ногам, мурлычет и идет за мной следом». 

Главным котом в жизни Ходасевича был чёрный Мурр: «Мурр являлся ко мне в любой час дня или ночи и до тех пор кричал (несколько в нос) «Сыграем! Сыграем!» – покуда я не соглашался сыграть с ним в прятки. Он носился по комнатам, прячась за мебель и за портьеры и заставляя меня его отыскивать, – и готов был длить забаву до бесконечности, хотя у меня уже ноги подкашивались от утомления. Зато и нет ничего более трогательного, чем кошачья дружба. Она проявляется в особенности тогда, когда плохи ваши обстоятельства или тяжело у вас на душе. Положительно могу утверждать, что стоило мне быть расстроенным – кот, до этой минуты не обращавший на меня внимания, тотчас приходил ласкаться. Это кошачье участие всегда исполняет меня глубокого умиления». 

Когда Мурр умер, Ходасевич посвятил ему стихи: 

В забавах был так мудр и в мудрости забавен – 

Друг утешительный и вдохновитель мой! 

Теперь он в тех садах, за огненной рекой, 

Где с воробьём Катулл и с ласточкой Державин. 

О, хороши сады за огненной рекой, 

Где черни подлой нет, где в благодатной лени 

Вкушают вечности заслуженный покой 

Поэтов и зверей возлюбленные тени! 

Когда ж и я туда? Ускорить не хочу 

Мой срок, положенный земному лихолетью, 

Но к тем, кто выловлен таинственною сетью, 

Всё чаще я мечтой приверженной лечу. 

И верится тогда: под элизейской сетью 

Дерев невянущих – мы встретимся опять, 

Два друга любящих, две тени, чтобы третью, 

Равно нам милую, любовно поджидать. 

Новые коты впоследствии так и не смогли заменить Ходасевичу любимого Мурра. 

Собачники

Антон Чехов

Антон Чехов был большим поклонником такс. У него жили сразу две – чёрный Бром Исаевич и рыжая Хина Марковна. Имена для своих питомцев Чехов выбрал как настоящий врач: бром и хина были самыми популярными в его время лекарствами. В письмах Николаю Лейкину, хозяину родителей его такс, Чехов подробно описывал жизнь своих любимцев: «Таксы Бром и Хина здравствуют. Первый ловок и гибок, вторая неуклюжа, толста, ленива и лукава. Первый любит птиц, вторая тычет нос в землю. Оба любят плакать от избытка чувств. Понимают, за что их наказывают. У Брома часто бывает рвота. Влюблён он в дворняжку. Хина всё ещё невинная девушка. Любит гулять по полю и лесу, но не иначе как с нами. Драть их приходится почти каждый день; хватают больных за штаны, ссорятся, когда едят, и т. п. Спят у меня в комнате». 

Владимир Набоков

Ещё одним любителем такс был Владимир Набоков. Сначала таксы жили в его родительском доме, позже писатель завёл собственных: «В раннем детстве я ещё застал на садовом угреве двух тучных старичков, Лулу и Бокса Первого. Спал Бокс Первый всегда на расшитой подушке в углу козетки. Седоватая морда с таксичьей бородавкой, выдающей породу, заткнута под бедро, и время от времени его ещё крутенькую грудную клетку раздувал глубокий вздох. Он так стар, что устлан изнутри сновидениями о запахах прошлого. Около 1904 года отец привёз с Мюнхенской выставки щенка, из которого вырос сварливый, но удивительно красивый Трейни (я назвал его так, потому что длиной и коричневостью он походил на спальный вагон). Одна из музыкальных нот моего детства – это истеричное тявканье Трейни, преследующего зайца, которого ему никогда не удавалось загнать, по дебрям нашего вырского парка, откуда он возвращался в сумерках с давно уже дохлым кротом в зубах и с репьями в ушах. Затем кто-то подарил нам другого щенка, Бокса Второго, внука Хины и Брома, принадлежавших доктору Антону Чехову. Этот окончательный таксик последовал за нами в изгнание, и ещё в 1930-ом году в пригороде Праги можно было видеть неохотно ковыляющего далеко позади своей хозяйки этого пса, раздражительного, страшно старого, гневающегося на чешский длинный проволочный намордник – эмигрантскую собаку в заплатанном, плохо сидящем пальтеце». 

Как впоследствии говорил Набоков, его такса Бокс Второй была единственным, что связывало писателя с русской литературой. 

Владимир Маяковский

Владимир Маяковский нисколько не кокетничал в стихотворении «Я люблю зверьё»: к собакам он действительно относился со всей нежностью. Его первым питомцем была Щеня – помесь дворняги с сеттером. 

Как вспоминала Лиля Брик: «Они были очень похожи друг на друга. Оба – большелапые, большеголовые. Оба носились, задрав хвост. Оба скулили жалобно, когда просили о чём-нибудь, и не отставали до тех пор, пока не добьются своего. Иногда лаяли на первого встречного просто так, для красного словца. Мы стали звать Владимира Владимировича Щеном. Стало два Щена – Щен большой и Щен маленький». 

Потом у него появился и французский бульдог Булька, которого он привёз из Парижа в подарок Лиле Брик. Но Маяковский сам так привязался к этой собаке, что она сопровождала его везде и всюду. Булька была с Маяковским и в его последний день жизни. 

Александр Куприн

Среди питомцев Александра Куприна была даже обезьянка Марья Ивановна. Но любимцами писателя были собаки. Когда он жил в Гатчине, в его усадьбе обитало сразу восемь сенбернаров. Особым псом в жизни Куприна стал «необычайной красоты и силы пёс красно-песочной масти, весом свыше шести пудов», охотничий меделян по кличке Сапсан. 

Однажды он спас маленькую дочь писателя Ксению от бешеной собаки, и Куприн отблагодарил своего пса вечной жизнью в литературе – написал рассказ «Сапсан» от лица самого пса: «Посредине улицы мчалась собака, чёрная, в белых пятнах, с опущенной головой, с висящим хвостом, вся в пыли и пене. Нянька убежала визжа. Маленькая села на землю и заплакала. Собака неслась прямо на неё. От ужаса вся шерсть на мне вздыбилась, но я превозмог себя и загородил телом Маленькую. Это уже было не единоборство, а смерть одному из нас. Я сжался, выждал краткий, точный миг и одним скачком опрокинул пёструю на землю. Потом поднял за шиворот на воздух и встряхнул. Она легла на землю без движения, плоская и теперь совсем нестрашная. Но Маленькая очень перепугалась. Я привёл её домой. Всю дорогу она держала меня за ухо и прижималась ко мне, и я чувствовал, как дрожало её маленькое тельце. Не бойся, моя Маленькая. Когда я с тобой, то ни один зверь, ни один человек на свете не посмеет тебя обидеть».

Источник